Говард Маркс
" Ветра перемен "

Последние 20 месяцев стали наиболее необычным периодом, в первую очередь благодаря пандемии, хотя и есть ощущение, что многие вещи совершенно не изменились в ходе данного промежутка времени. Каждый день кажется таким же, как другие. Нэнси и я по большей части сидим дома, взаимодействуя с внешним миром через электронную почту и звонки в Zoom – идет ли речь о рабочих моментах или дело касается общения с внуками. Будние дни не отличаются многообразием событий (особенно так можно сказать о периоде до начала массовой вакцинации, когда мы изредка обедали вне дома или посещали знакомых). За два года у нас был всего один отпуск длительностью одну неделю. Лучший способ подвести итого такому существованию – это провести сравнение с Днем сурка; каждый день не слишком отличается от предыдущего.

Что изменилось в нашем окружении за последние 12 месяцев? Мы пережили выборы и смену президента, вкупе с возросшей чувствительностью вопросов, связанных с выборной гонкой, неравенством сил и изменением климата – однако, по-прежнему получили незначительное количество ощутимых результатов. К счастью, изобретена вакцина, она одобрена и раздается населению. Таким образом, Covid- 19 сбавил свои обороты, но мы получили второе его пришествие, чему способствовал штамм Дельта, и это далеко не конец.

В мире бизнеса нового также совсем не много:

- Возрождение экономики, начавшееся в третьем квартале 2020 года – с приростом ВВП в США, превысившим исторические показатели – остается в процессе реализации.

- Рынки ценных бумаг, чье оживление началось в марте 2020 года, продолжили свой рост.

- Беспокойство по поводу растущей инфляции, как оказалось, на текущий момент имеет под собой основания, но все еще нет согласия относительно ее первопричины (политика Федерального Резерва или узкие места в цепочке поставок/на рынке труда?), а также в отношении продолжительности инфляционных процессов – носят ли они скоротечный или хронический характер.

Все три обстоятельства, перечисленные выше, предстали перед нами много месяцев назад, и они едва изменились сегодня. Таким образом, в среде инвестирования ситуация по-прежнему аналогична Дню сурка. Но стоит отметить, что некоторые трансформации имеют место, и они станут предметом обсуждения в настоящей записке. Мое внимание привлекают вовсе не «малые макро-перемены», подобные тому, что произойдет с ВВП, инфляцией и процентными ставками в следующем году, а скорее, «большие макро-перемены», чье воздействие на наши жизни обеспечено на многие годы. Многие из них пока не актуальны, однако, это вовсе не означает, что нам не следует иметь их в виду.

Изменяющаяся среда для инвестирования

Как я уже писал ранее, мир, каким он мне помнится 50, 60 и 70 лет назад, был вполне себе статичным местом. Казалось, вещи не претерпевали сколь ни будь существенных или стремительных трансформаций. Дома, автомобили, письменные материалы, технологии бизнеса и общая среда 1970 года не слишком отличались от таковых в году 1950-м. Нас развлекали трансляциями по телевидению и радио, мы управляли автомобилями с бензиновым двигателем, который подчинялся карбюратору, большинство подсчетов производили на бумаге, оформляли документацию на печатных машинках (при этом копии делались при помощи копировальной бумаги), общались друг с другом посредством писем и телефонных звонков, а информацию добывали преимущественно из книг, уютно разместившихся в библиотеках. Калькулятор с четырьмя функциями, персональный компьютер, сотовый телефон, электронная почта и интернет еще не существовали, а до некоторых из этих благ было еще очень далеко. Я описываю такие условия существования как преимущественно неизменные декорации – думаю о них, как о театральной сцене – а прямо перед декорациями доигрываются до конца события и сворачиваются циклы.

Одной из наиболее значимых перемен, произошедших в 1960 году, стали первые побеги «инвестирования в рост» посредством быстро растущих компаний, многие из которых были качественно иными структурами. «Модная пятидесятка», которой я уделяю так много внимания, установила собственные правила на фондовой бирже во второй половине 1960-х: данная группа включала производителей офисного оборудования IBM и Ксерокс, титанов в отрасли фотографии Кодак и Полароид, компании-производители лекарств «Мерк» и «Эли Лилли», технологические компании, в том числе «Хевлет Паккард» и «Техас Инструментс», а также передовые компании в сфере маркетинга/потребительских товаров, подобные «Кока Коле» и «Эйвон».

В акции этих компаний заложено чрезвычайно высокое соотношение цена/прибыль, достигающее отметки 80 и 90. Очевидно, что инвесторам имело смысл всего лишь вкладывать суммы, кратные данному показателю (за редким исключением), если они пребывают в уверенности, что компании будут занимать передовые позиции в грядущие десятилетия. А инвесторы и не сомневались. Фактически, получила широкое распространение уверенность в том, что ничего плохого не случится с данными компаниями, и ничего не в силах сбить их с курса. Это было одно из главнейших легких прикосновений к новизне в послевоенной Америке и – в хороших традициях нарушения логики – инвесторы прониклись доверием к таким компаниям, с их революционной новизной, но при этом каким-то образом приобрели уверенность в том, что более новые и лучшие вещи никогда не придут на замену таким гигантам.

Несомненно, такие инвесторы уверенно скатывались в пропасть. Если вы приобретали акции «величайших американских компаний» во времена, когда я начал свою деятельность в 1969 году и являлись их бессменными владельцами в течение пяти лет, значит, вы потеряли практически все ваши деньги. Первая причина состоит в том, что мультипликаторы второй половины 1960-х были слишком высоки, и они же погорели в ходе последующей рыночной коррекции. Вторая, и возможно более важная причина, заключается в том, что многие из таких компаний, «пришедших навсегда», оказались уязвимыми к переменам.

Компании из разряда «модной пятидесятки» явили собою пример молодого, вновь распустившегося первоцвета перемен в новом мире, и многие из них перешли в разряд ранних жертв уже следующих свежих веяний. Как минимум половина тех, кого считали непоколебимыми компаниями, либо вовсе ушли из бизнеса, либо были выкуплены конкурентами. «Кодак» с «Полароидом» утратили смысл своего существования вместе с появлением цифровых камер. «Ксерокс» уступил большую долю копировального бизнеса фирмам-конкурентам с низкой себестоимостью из-за рубежа, освоившим этот рынок. IBM оказалась уязвимой, когда децентрализация вычислительного процесса и персональные компьютеры заняли место массивных рабочих станций. Давно ли вы видели коммивояжеров? Нет, и немного новостей о «Барышнях из Эйвон». А как насчет любимого детища тех дней – стилистически выдержанная строгость выкройки? Есть ли у вас знакомые, которые сами шьют одежду для своей семьи?

С тех времен прошли годы, которым довелось стать свидетелями массивного смещения в окружающей нас среде. Сегодня, в отличие ситуации 1950-х и 1960-х, есть ощущения, что все изменяется буквально каждый день. Особенно сложно составить мнение на целые годы вперед о компании или отрасли промышленности в отношении того, станут ли они сами разрушителями шаблонов, либо превратятся в жертв конкурентов-подрывников. Каждый, кто верит в то, что все фирмы из сегодняшнего перечня растущих компаний будут оставаться в таком списке в течение пяти или десяти лет, имеет все шансы доказать собственную несостоятельность.

Для инвесторов всё подразумевает, что сложился новый мировой порядок. Такие формулировки, как «стабильно», «устойчиво» и «экономический ров» в будущем будут в меньшей степени соответствовать вопросу нашего обсуждения. Подавляющая доля инвестиционной деятельности потребует проведения большего количества работ по технологической экспертизе, чем это делалось в прошлом. Капиталовложения, которые осуществляются исходя из предположения, что завтрашний день будет похож на день вчерашний, должны стать предметом детального изучения, причем внимательность следует увеличить многократно.

Изменяющаяся природа бизнеса

Все больше и больше американский бизнес переходит в виртуальную среду, оцифровывается во все возрастающем объёме, его ориентированность на информацию увеличивается экспоненциально. Бизнес более не посвящает себя сельскому хозяйству или производству осязаемой продукции. Даже те компании, которые все-же занимаются изготовлением физических товаров и услуг, всё масштабнее призывают на помощь информационный продукт или прочие аспекты технологического развития. Подобные составляющие будут оказывать принципиальное влияние на то, какой бизнес, унаследованный из прошлого, выживет, какой ров выдержит проверку временем, и какие пришельцы займут место старой гвардии, а также и на то, что будет представлять из себя наш мир десять или двадцать лет спустя.

В моей январской записке Нечто, представляющее ценность, я описал некоторые трансформации, реализуемые технологиями в мире бизнеса. Сюда вошли:

- исключительная прибыльность субъектов предпринимательской деятельности, опирающихся на информацию;

- низкая себестоимость на фоне прироста продукции таких компаний, относительная легкость масштабирования и возможность увидеть рост коэффициента доходности по мере расширения бизнеса вместо того, чтобы переживать по поводу убывающей доходности;

- сдержанная потребность в дополнительных капиталах и более крупных заводах по мере собственного роста, а также

- их основные надежды на относительно небольшое количество образованных программистов вместо того, чтобы полагаться на армию работников ручного труда или неквалифицированных кадров.

Данные факторы не просто несут с собой весь потенциал по восхождению исполинов-победителей и низвержению других, но они подразумевают глубокие последствия для экономики в целом. Об одном из факторов я думаю чаще, чем об остальных. (Поскольку в Oaktree и лично я не занимаемся инвестициями в технологии в широком смысле, мне не обязательно составлять мнение относительно большинства вышесказанного). Я имею в виду сам факт, что на фоне того, как технологии и информация играют все более важную роль в бизнесе и наших жизнях, необходимость в рабочей силе снижается все больше.

Столетие назад США были сельскохозяйственным тяжеловесом, а само сельское хозяйство было высоко трудоемким. Такое огромное количество неквалифицированных работников было занято на фермах Соединенных Штатов, преимущественно на Юге и Среднем Западе. С изобретением оборудования, которым управляли силовые двигатели, снизилась необходимость в рабочей силе в сельском хозяйстве. На смену большого количества тружеников пришли трактора, а люди переместились на Средний Запад, чтобы найти себя на заводах, занимающихся производством вновь изобретенных автомобилей и бытовой техники. Таким образом, работники, смещенные с одной отрасли, были задействованы в другой – благо в то время были индустриальные сектора, переживающие собственный подъем наряду с теми, что находились в депрессии.

Перемотаем к 21-му веку. Отрасли индустрии, к которым переметнулись те самые работники и их потомки, в свою очередь стали терять свои позиции, на этот раз вследствие массового ввоза импортных товаров, сделанных при помощи малооплачиваемой рабочей силы и, в особенности, средств автоматизации. В то время, как промышленное производство в США находится на спаде, технологический сектор этой страны – в таких отраслях, как информационная, искусственный интеллект, коммуникации и сфера развлечений – лишь фиксируют собственный рост, чтобы занять место механических помощников. И, как упоминалось ранее, технологические фирмы в состоянии наращивать свое производство и зарплатный фонд без необходимости пропорционального увеличения в цифрах нанятых сотрудников.

Оптимисты говорят, что «нужно нечто новое, чтобы занятость подскакивала всегда» (как это происходило в промышленном производстве между 1920 и, скажем, 1970). Однако, а) вы не можете видеть большое количество признаков такого рода в секторах промышленности, основанных на технологиях, переживающих подъем – они просто не являются трудоёмкими – и б) сотрудники, в которых нуждаются высокотехнологичные отрасли производства, как правило, лучше образованы по сравнению с теми, кто отчалил от промышленного сектора. Что касается последней группы работников, то она вызывает особую обеспокоенность с учетом деградации доступного каждому в США образования за государственный счет. (Хотя, все же есть окно возможностей для роста количества рабочих мест в секторе услуг.)

Я беспокоюсь о том, где трудоустроятся работники, в которых более не нуждается промышленное производство. Для тех, кто рассчитывает на правительство в поиске решений, наиболее вероятным будет ответ в форме поддерживающих выплат, предназначенных для гарантии каждому установленного прожиточного минимума. Но можем ли мы позволить себе поддержку растущему количеству безработных граждан трудоспособного возраста и их семей? И каким образом мы заместим преимущества труда не материального характера: вещи, подобные месту, куда необходимо ежедневно ходить и удовлетворение от качественно выполненной работы. Являются ли посиделки на веранде действительно стоящей заменой труду? Я полагаю, что эпидемия наркотической зависимости, например, в полной мере увязывается с утратой рабочих мест. Щедроты правительства не являются адекватной заменой самореализации в работе.

Инфляция/дефляция

Я много посвятил времени предмету инфляционных процессов наших дней, особенно в статье Размышления на макро-уровне четыре месяца назад. Поскольку наши возможности познания будущего слишком ограничены, у меня есть немного, чтобы добавить по данному предмету. Но как насчет вероятности дефляции? Нас повсюду предупреждали одновременно об инфляции и дефляции в течение последних нескольких лет. Единственное, в чем я уверен – это небольшая вероятность того, что мы получим оба этих процесса одновременно.

Недавно я наткнулся на видео ролик Кати Вуд, рассказывающей о предмете инфляции. Для несведущих, Кати является инвестором, она обрела широкую известность в 2020 благодаря своей серьезной сосредоточенности на акциях FAANGs, Tesla и других технологических гигантов, необычайно превзошедших других участников фондовой биржи (в 2020 средний доход по пяти из семи ее индексных фондов составил 141%). В том видео Кати говорит:


"В течение некоторого времени мы наблюдаем, что для экономики риск в большей степени следует со стороны дефляции, чем инфляции. Так что, поскольку Covid сделал всё, что он мог в плане деструктивных последствий и пребывая на фоне реального разрыва цепочки поставок, мы прямо сейчас переживаем период инфляции, из которой, по моему мнению, инвесторы и делают навар…

. . .Я обучалась в колледже (в течение 1970-х), когда бушевала инфляция, поэтому мне известно, что она собой представляет, и я свято верю в невозможность возврата в те времена, как и в тот факт, что любой, кто готовится встретить инфляцию, по всей вероятности, стоит на пути ошибочных решений…

Что касается стороны инноваций, а именно инноваций, вооруживших нас в технологическом смысле, - то мы сегодня переживаем период, неведомый нам никогда ранее. Никогда! Имею в виду, что вам придется вернуться к временам стационарного телефона, электрификации и автомобилестроению, чтобы увидеть три главных источника инноваций, подковавших нас в технологическом смысле, чье одновременное развитие происходило в те далекие времена. На сегодня у нас пять платформ: расшифровка последовательности ДНК, роботизация, аккумулирование энергии, искусственный интеллект и технология блокчейн, и каждая из пятерки несет с собой дефляционную составляющую, причем никак не малую ее долю, отнюдь. (выделено автором)"



Она продолжила, цитируя Джеффа Гандланча, Рея Далио и меня, а также, возможно, Стена Дракенмиллера, и в их словах звучала озабоченность дефляционным спадом. (Если честно, то единственным моим комментарием, имеющим отношение к данной декларации, было предположение, что обусловленная технологиями прибыль может сама по себе являться дефляционным фактором – а не то, что окончательным результатом всему послужила инфляция). Далее она говорит:


"Мы думаем, что он (спад дефляционных процессов) будет сбалансирован дефляционным бумом, и здесь мы расходимся во мнениях. Однако, все мы согласны с тем, что существуют компании, которые думали о мире как о неизменной константе, и они же служили интересам акционеров, играющих в короткую, желая получить лишний пенни или два в качестве заработка и получали свои деньги, а способом тому было вынужденное балансирование компаний на грани и накопление долгов наряду с уменьшением количества долей, и все они также были сфокусированы на получении дивидендов. Вероятно, они находятся под бременем товаров и услуг, которым суждено стать устаревшими вследствие количества инноваций, которое бьет все рекорды и происходит на наших глазах. В довершение всему, для обслуживания собственного долга, они прибегнут к снижению цен в попытке любым способом устранить те товары и услуги, что встали у них на пути. И чем это нам грозит – да просто тем, что привычные для нас цифры показателя ВВП, которые мы увидим будут чрезвычайно низкими, а рост покажется слишком мизерным…

Не миновать нам большого «переселения» рабочих рук, так и будет, в этом нет сомнений. И действительно, когда мы основали нашу компанию в 2014, Оксфордский университет выпустил статью, в которой говорилось, что к 2035 году 47% всех рабочих мест в Соединённых Штатах будут отданы в жертву автоматизации и искусственного интеллекта. Та статья по-прежнему на их сайте. Повсюду паника, заголовки в прессе просто кричат, пугая нас автоматизацией. На каждом нашем собрании мы вынуждены слышать этот вопрос. Единственное, чем они пренебрегли – а мы как раз не забыли – так это закончить свою повесть. Вместе с автоматизацией и искусственным интеллектом производительность резко уйдет вверх. Думаем, что на высоту, которая не достигалась никогда, и не сомневайтесь, что случится это уже в нашей с вами истории. А вместе с ростом производительности придет созидание – больше будет материальных ресурсов, выше станут цифры ВВП. Таким образом, согласно нашим оценкам, из-за автоматизации и искусственного интеллекта в 2035 году мы вправе полагать, что ВВП соединенных Штатов уже не будет составлять порядка 28 триллионов (а именно эту цифру вы получите, если воспользуетесь шкалой линейного роста), вместо этого ВВП достигнет отметки 40 триллионов…"



Прежде, чем мне продолжить, я хочу уделить минутку времени тому, что именно сказала Кати Вуд: технология окажется дефляционным фактором, а ее положительное влияние на производительность обернется скачком в цифрах ВВП. Однако, ВВП – это производное от количества отработанных часов умноженное на показатель эффективности труда за один час. Таким образом, если технологии станут продуцировать существенное увеличение результата труда в пересчете на один рабочий час, ВВП сможет вырасти, даже если будет уменьшаться количество рабочих часов. Другими словами, в технологиях заложен потенциал для подстегивания ВВП и этот же потенциал добавит плюсов к цифрам безработицы.

В эти дни нам не приходится много слышать о возможной дефляции, и вероятность ее возникновения определенно представляется не правдоподобной. Мы также не много слышим относительно дефляционного влияния технологий, но не следует отвергать данную идею.

Перспектива получить работу

Что касается предмета работы, я хочу упомянуть некоторые перемены, чьим конкретным эффектом может стать трансформация уже кардинального рода («абсолютная или исключительная трансформация»). Принимая во внимание соблюдение религиозных обрядов, один из которых требует объявление субботы выходным днем, известным как Шабат, для своих работников Генри Форд в начале 1990-х стал предоставлять в качестве выходных дней и субботу, и воскресенье. (Он вовсе не поддался исключительно благородному порыву. Он хотел продавать автомобили и прикинул, что люди будут покупать больше машин, если у них будет двухдневный отдых, в течение которого счастливые владельцы смогут насладится приобретением). Это было важное нововведение, но сегодня субботний и воскресный дни в качестве выходных уже универсальное явление, настолько, что немного людей представляют себе, что может быть иначе.

В настоящее время мы, вполне вероятно, находимся в ожидании следующей важной трансформации в схеме организации труда. Не так много прошло времени с тех пор, как большинство людей мечтало о полной занятости и стремилось получить места, вместе с которыми они обретают потенциал для продвижения по службе. Тем не менее, сегодня многое из вышесказанного выброшено как ненужный хлам.

- Компьютеры упростили задачу по отслеживанию людей, не желающих работать по четкому графику – день или два в одном месте, несколько часов в другом – а одновременно популярной стала подработка, подобная управлению транспортом для Uber.

- Пандемия сделала работу из дома обычной вещью, а требование трудиться в офисе пять дней в неделю стало уже не таким распространенным решением по умолчанию.

- Миллионы граждан покинули рабочие места за последний год, и этот процесс стал частью «Великого Увольнения»; 4,4 миллиона – это показатель только сентября месяца.

- Много людей кажутся уже не столь сильно приверженными к профессиям длинною в жизнь и продвижению по карьерной лестнице.

- Процент безработицы достаточно низкий, даже на фоне миллионов вакантных рабочих мест. Из октябрьского доклада, посвященного услугам, составленного Институтом управления снабжением, следует: «Трудовой ресурс по-прежнему является проблемой, поскольку тяжело найти и удержать людей, желающих работать, особенно в сфере услуг и в домах по уходу за недееспособными пациентами».

Перемены такого рода несут с собой значимые последствия: организация труда теперь является менее стандартизированным процессом, работников, кажется, уже меньше вдохновляют регулярные выплаты, а многие сотрудники надеются, что им позволят работать дома. В 2020 мы наблюдали падение доли экономически активного населения в среде трудовых ресурсов (процент американцев трудоспособного возраста, уже занятых или находящихся в поиске работы) с 63,4% до 60,2%, и с тех пор данный показатель сделал отскок всего лишь до 61,1%. Что лежит в основе развития такого рода событий? Поскольку феномен пандемии не поддается управлению при помощи физического законодательства, установление точных причин является сложной задачей. В данном случае я могу размышлять над большим количеством возможных обоснований:

- Замедленный экономический рост наблюдается примерно с 2000, и он же снизил темп создания новых рабочих мест и улучшения положения работников. Все это могло сформировать концепцию в пользу того, что карьера и долгосрочная занятость утратили привлекательность в глазах некоторой части молодежи.

- По аналогии вышесказанному, некоторые члены более молодого поколения могут разочароваться по причине увеличения неравенства в доходах и уменьшения потенциала для экономической маневренности.

- Много людей могут позволить себе праздный образ жизни – по крайней мере на некоторое время – возможно потому, что они получали больше денег, когда сидели дома, чем, когда ходили на работу (благодаря чекам по пособию и/или расширенным выплатам по безработице). Денежные ресурсы из таких источников накапливались на депозитах, и на данный момент они еще не растрачены полностью.

- Домовладельцы могут получать удовольствие от признательности в денежном эквиваленте прямо на дому и занимать под это средства, что позволяет им отказываться от зарплатных чеков.

- Экстенсивный опыт работы дома во время пандемии избавил людей от привычного уклада жизни – ежедневных походов на работу и сделал сам рабочий процесс меньше похожим на машинальный. Такой опыт, возможно, кроме прочего выявил все негативные черты регулярных поездок на работу из пригорода и обратно, снизив у некоторых людей стремление возобновить такой график.

- Возбужденные рынки могут побудить некоторых покинуть свои рабочие места, чтобы заняться дей-трейдингом или инвестированием в криптовалюты.

- Некоторые граждане переехали во время пандемии, либо во избежание заболевания Covid-19, либо просто потому, что переезд – не сложная задача для работающих на дому. Сегодня есть такие, кто не хочет возвращаться. В частности, труд на дому снизил необходимость для некоторых из нас искать жилье рядом с работой в больших городах с высокой стоимостью жизни. Есть и те, кто оценил все радости времени, проведенного вместе с семьей и решили сменить работу на такую, что предоставит возможность для продления таких счастливых часов.

- Увидев то, насколько это хорошо для детей, когда их родители рядом, некоторые семьи могут сделать выбор в пользу занятости лишь одного из родителей, поставив крест на карьере и потенциально более высоких стандартах жизни, чему содействуют два источника доходов.

- Люди, приближающиеся к выходу на пенсию, вполне могут задумываться над выбором в пользу заслуженного отдыха, вместо того, чтобы искать работу для дополнительного дохода.

- Дефицит рабочей силы (напр., призыв к водителям грузовиков идти на службу) укрепил переговорные позиции простых тружеников и предоставил им возможность переходить на более высоко оплачиваемые места.

- Отчаянное положение работодателей обусловило ситуацию, когда некоторым пришлось послабить должностные требования, стимулируя приток к ним рабочих рук от низкооплачиваемых профессий.

- Люди, желающие вернуться к труду, могут столкнуться с проблемой в виде поиска няни для детей, поскольку у низкооплачиваемых сотрудников по присмотру за несовершеннолетними вполне могло получится найти работу, где платят больше.

- Наконец, для некоторых людей на пути их возращения на рабочие места мог стать Covid-19, вернее, страх перед ним.

Чтобы подытожить, следует отметить, что многие работники пережили своеобразный «тайм-аут» во время пандемии – не работая совсем, работая по принципу частичной занятости и/или наверняка не совершая путешествий по делам бизнеса. Для большого количества людей это могло послужить поводом для перезагрузки, предоставив им удобный случай, чтобы прийти к заключению: «Вы понимаете, моя карьера – это далеко не всё; семья и качество жизни стоят гораздо больше. Я собираюсь переориентировать собственную жизнь и меньше уповать на работу как таковую».

В настоящее время, приблизительно 7,4 миллиона американцев являются безработными, при этом есть 11,2 миллиона открытых вакансий. Звучит, словно привлечь любого из незанятых граждан на работу и заполнить такие позиции не должно вызывать затруднений. Но людям, которые сейчас являются безработными, может не хватать необходимой квалификации, они могут не желать получить работу, не позволяющую им работать из дома, а возможно они против того, чтобы придерживаться фиксированного графика, или же таким гражданам не удастся пройти обследование у нарколога, и т.д. По аналогии того, что происходит с цепочкой поставок, может потребоваться некоторое время, чтобы все поставить все винтики механизма на нужное место.

Я перечислил здесь большое количество перемен, главным образом проистекающих из пандемии. Некоторые могут испариться в ближайшие месяцы по мере того, как всё нормализуется. Однако, другие могут приобрести хронический характер и через 5-10 лет дадут нам основание говорить: «А вы помните, до чего же всё было иначе до года 2020?»

Перспективы для демократии

Есть прекрасная, но редко используемая формулировка, описывающая политику и методы управления в США: скользкая дорожка. Google определяет это словосочетание как «полная опасности и неуверенности; шаткая». Государство представляется крайне разделенным в плане политических симпатий, и спор кажется грозит перейти в крайнюю фазу с течением времени.

Часть вины перекладывается на медиа (включая социальные ресурсы). Пояснение тому простое, но вызывает сожаление: немногие предприниматели просчитали, что в данной сфере деятельности крутятся деньги. На заре телевидения, как я это понимаю, люди, управляющие работой государственной сети, основали новый сектор в качестве бесплатной услуги, который работал в убыток. В телевидении ранних десятилетий (на протяжении 1970-х), основные сети балансировали на грани, объективно предоставляя информацию устами благородных персон, таких как Вальтер Кронкит, Срут Хантли и Девид Бринкли – и такие сети во многом остались прежними. Однако, за последние 20 лет некоторые средства массовой информации увеличили собственную прибыль, обслуживая интересы то одной стороны, то противоположной, а зачастую и в подстрекательском ключе. И совсем недавно мы узнали о том, как управляют траффиком социальные ресурсы, апеллируя к армии чрезвычайно политизированных приверженцев и заявляя об отсутствии ответственности за свой контент. Правда в том, что на наших разногласиях кто-то зарабатывает (как часто вы видите ежедневную газету, начинающую с позитивного заголовка?).
Результат тому чрезвычайно вредоносен. Достаточно скверно, что некоторые станции телевизионных новостных программ и сайтов социальных медиа односторонне предоставляют аргументацию по многим проблемам. Но теперь все чаще они не обходят вниманием «альтернативные факты», дающие американцам возможность осваивать разные реальности. Это ведет к дальнейшей поляризации и враждебному отношению к тем, с кем некто не сошелся во мнении. Не потребуется много времени, чтобы разногласия переросли в антипатию. Без предоставления набора фактов, с которыми никто не поспорит, легко усомниться в добропорядочности тех, чье мнение противоположно вашему, тем самым подрывается сама основа демократии.

Сегодня американцы с большой степенью вероятности будут жить рядом с теми, кто разделяет их политические взгляды, выражает аналогичное мнение и предпочитают кандидатов, целиком поддерживающих их партийный курс. Поскольку политическая сила, которая выиграет всеобщие выборы, является уже заранее определенным фаворитом после подавляющего большинства выборов в конгресс, настоящая конкуренция заложена в праймериз (первичные выборы), в ходе которых и происходит заявка партии на доминирование. Нередки случаи, когда выдвигаемый кандидат пропагандирует такой вариант партийной идеологии, который можно охарактеризовать как крайний. Победитель – как правило, избранный небольшим количеством сторонников, голосующих в ходе праймериз – практически всегда переходит к победе на всеобщих выборах, формируя конгресс, основательно утяжеленный людьми, занявшими самые крайние позиции, причем, из обеих партий.

Некоторые политиканы не только способствуют разделению, наблюдаемому нами, но также получают преимущества от данной ситуации в форме пожертвований на проведение предвыборной кампании и внимания со стороны медиа. Безальтернативная природа многих выборов в конгресс провоцирует такой тип поведения, который в прошлом рассматривался как неприемлемый: нецивилизованные поступки, травля коллег, выражение взглядов, которые ранее табуировались, а также защита мер экстремального характера. Многие из официальных лиц, будучи избранными, кажется придерживаются собственной интерпретации пословицы «в любви и на войне все средства хороши»: все тактики хороши, если они мобилизуют моих сторонников, помогают мне переизбраться и способствуют тому, что моя партия получает или удерживает власть в своих руках.

Каждый может прийти к заключению, что вышесказанное - это безопасно, по аналогии драматичного сюжета на телевидении. И тогда всё заходит в тупик, а есть люди, верящие в то, что патовая ситуация – это лучшее, что можно ожидать от Вашингтона, поскольку хуже бывает, когда так много инициативных постановлений правительства оказываются ошибочными. Однако, данная тенденция несет с собой печальные последствия.

Соревнование на политической арене сместилось от интеллектуальной/ идеологической сцены, перейдя на персоналии. Как показывают последние выборы, наша страна разделена на два лагеря, в том числе по демографическим признакам. Это может и не ново, однако, сила, разделяющая нас, крепнет. Я полагаю, что разделение на группы –склонность к обустройству жизни рядом с теми, кто похож на вас самих – набирает обороты, а рука об руку с кластеризацией повышается уровень антипатии, взаимного неуважения и раздраженности по отношению к «другим». Политическая сторона такого разделения может усугубляться под действием предвыборных махинаций, с помощью которых доминирующая партия получает такое количество мест и полноту власти, которые не сочетаются с долей их избирателей. (Во многих штатах лотерея в избирательных округах находится в руках законодательных органов штата, где у правящей партии есть возможность прибегнуть к нечестным мерам или манипулировать границами избирательных округов. И все это с целью не ослабить, или даже усилить свою хватку на рычаге власти).

Вещи такого рода осложняют жизнь в условиях нашей так называемой демократии (согласно онлайн словарю Lexico от Оксфордского университета, это «система управления, чьи бразды находятся в руках всего населения или всех граждан государства, обладающих правом голоса» или осуществление контроля над организацией либо группой со стороны большинства членов такого образования»). Когда я был ребенком, мы устраивали диспуты в школьном дворе, отстаивая «правило большинства голосов». Если посмотреть на систему в США, мы, как бы то ни было, увидим бесчисленное множество способов, которыми пользуется наша форма правления при нарушении самих принципов демократии – а именно, репрезентативность демократии, правило большинства и «один человек – один голос». Например:

- Поскольку места в палате представителей распределяются по штатам пропорционально к количеству их населения, у каждого штата имеется два места в сенате. Калифорния со своими 39-ю миллионами людей, получает такие же привилегии в сенате, что и штат Вайоминг с его 578 000.Таким образом, 26 наименее населенных штатов, в совокупности, насчитывающих лишь 57,6 миллионов населения (17% от всех граждан США), теоретически имеют возможность занять 52 сенаторских кресла и таким образом контролировать весь этот орган власти.

- Президент США не избирается на основе того, кто получит больший уровень поддержки на общенародном голосовании, всё решают персоналии тех, кто завоюет большинство в коллегии выборщиков. 538 выборщиков в коллегии распределены по штатам на основании их демографии, что есть демократично, однако, в 48 штатах голоса коллегии выборщиков переходят к кандидатам по принципу «победитель получает всё», что отнюдь не признак народовластия. Таким образом, кандидат из каждого из 39-ти наименее населенных штатов и округа Вашингтон может одержать победу с разницей в один голос (получив 47 миллионов из 93-х миллионов голосов в совокупности, если все зарегистрированные избиратели пойдут на выборы); есть также возможность получить голоса всех 270 миллионов избирателей; а также можно выиграть гонку даже в случае, если другой кандидат получит все 120 миллионов голосов в 11-ти наиболее густонаселенных штатах. Другими словами, в данном примере наиболее крайнего характера, президент США может быть избран голосами всего 47-ми миллионов избирателей (22% от общего количества) против 166,9 миллионов голосов, отданных его оппоненту. (Заметьте, что даже в случае, если процентное количество, собранное в наименее населенных штатах, окажется ниже, чем в оставшихся, те самые штаты с меньшим количеством граждан могут избрать своего президента, получив даже меньшую процентную долю от совокупного результата общенародного голосования.

В течение последних 100 лет президент зачастую избирался с существенным перевесом в ходе голосования на прямых выборах. Наиболее высокий разрыв был у Линдона Джонсона – 61,1% в 1964; Франклина Рузвельта – 60,8 в 1936; Ричарда Никсона – 60,7% в 1972; и Рональда Рейгана – 58,8% в 1984. На этом фоне победители последних восьми президентских кампаний получали всего лишь процент, лежащий в диапазоне между 43,0% и 52,9% голосов, а дважды случилось так, что президент занимал свою должность, опираясь на меньшее количество голосов, полученных в ходе общенародного голосования, чем проигравший кандидат.

Такого рода вовсе не демократичные аспекты нашей системы управления сопровождают нас в течение столетий. Однако же, американская версия демократии, как правило, является рабочей, поскольку люди и партийные структуры по большей части: (а) смирились с тем фактом, что демократия – словно хрупкое стекло, и она способна устоять только в случае, если большинство граждан воспринимают систему как справедливую и легитимную; (б) население верит в то, что правда на стороне большинства, и этот постулат должен смягчаться уважением к правам меньшинства; а также (с) научились ставить во главе угла прогресс для страны, как минимум отдавая ему настолько же высокий приоритет, как это делает правящая партия. Таким образом, государственные мужи играют по неписанным правилам и придерживаются традиционных норм поведения, дабы благоприятствовать стабильности демократических устоев. В ходе большей части нашей истории были слышны лишь отдельные голоса граждан, внушающие нам, что выборы, возможно, были проведены нечестно или ставящие под сомнение результаты голосования. В настоящее время такого рода мышление уже превращается в основную тенденцию. Меня лично беспокоит данная направленность.

Разделение на группы и махинации во время предвыборной кампании увеличивают и без того существенное влияние одной или другой партии во многих штатах, контроль за голосованием со стороны законодательных органов штата открывает двери для возможных махинаций. Глава канцелярии губернатора и члены совета директоров по выборам исторически занимали нейтральную партийную позицию (и такие места во многом сводились к скучной монотонной работе). Все больше и больше назначение на должность или избрание способно соблазнить официальных лиц партии на злоупотребление избирательным процессом. Как новые законы, так и новые нормы политики кажутся такими, что открыли окно возможностей для законодательных органов и сотрудников избирательной комиссии поступать таким образом, который ранее считался немыслимым. В конечном счете, ничто и никто не в силах помешать законодательным органам штатов определить перечень избирателей, которые станут голосовать за представителя доминирующей партии, независимо от результатов прямого голосования в таких штатах. Серьезные потенциальные угрозы для нашей демократии – это уже реальность, и никто не может с уверенностью сказать, что припасло для нас будущее на этот счет.

В прошлом я писал о моей совместной деятельности с группой «Нет ярлыкам» и ее поддержке в пользу решений проблем нашей нации, основанных на взаимном согласии партий. Наша организация объединила демократов и республиканцев – а также сенаторов и представителей с обеих сторон, которые до того момента едва ли общались друг с другом. И полагаю, «Нет ярлыкам» заслуживает доверие за те несколько важнейших законодательных норм, вступивших в силу в этом году при двухпартийной поддержке, и что самое главное – за инфраструктурный законопроект, который президент Байден только что ввел в действие своей подписью.

В течение шести месяцев моего активного членства в «Нет ярлыкам» моим глазам открылось нечто, неведомое мне ранее. Если кратко, я думаю, что очень мало кто осознает, насколько не демократичным является конгресс. Как это представляется мне, то каждая палата конгресса прочно закреплена под контролем лидера, избранного партийным большинством. Что касается вопросов высокой важности, то если спикер палаты или лидер большинства в сенате захочет, чтобы свершилось некое событие, то именно так обычно и случается. И если лидер не желает дать чему-либо ход, тогда традиционно все спускается на тормоза. Такой диктат одной персоны (а) кажется вызывающим серьезные подозрения относительно самой сути демократии и (б) заставляет вас недоумевать над вопросом – для чего мы делегируем сенаторов и представителей в Вашингтон (другими словами, если лидер может единолично устанавливать повестку и указывать всем участникам как им голосовать, то почему бы просто не позволить лидеру каждой палаты управлять всем самостоятельно?). И если законодательные структуры с двух противоположных сторон следуют инструкциям, спускаемых сверху их лидерами, а такие указания по всей видимости согласуются со строгой генеральной линией партии, то существование двухпартийного законодательного органа невозможно по определению.

Еще я думаю, что двухпартийное правительство и законодательный орган имеют абсолютную важность для благополучия нашей демократии. Альтернативой тому является принцип, по которому партия большинства делает все, что ей заблагорассудится, включая принятие законов, не встречающих конкуренции со стороны другой партии. (Некоторые нормы могут приниматься сенатом всего 51-м голосом согласно процедуре, названной «примирение», с преодолением сопротивления при помощи флибустьерства – смотри ниже). Когда любая из партий принимает законы на основе голосования по принципу непреклонного следования линии партии:

- Законодательные нормы не приходится делать более умеренными до такой степени, чтобы привлечь голоса с противоположной стороны.

- Для партии меньшинства сложно шельмовать новый закон и тех, кто стоит за его кулисами.

- Есть большая вероятность, что партия меньшинства даст обратный ход принятому закону, когда сама обретет большинство, что причинит ущерб американцам, нуждающимся в стабильной, предсказуемой среде для жизни и активной бизнес деятельности.

Все это приводит меня к инфраструктурному законопроекту, вступившему в силу 15 ноября и тому необычному курсу, который он принял в противовес только что описанному мною. Во-первых, он прошел процедуру голосования в сенате 10 августа при поддержке со стороны всех 50-ти демократов и всего 19-ти республиканцев (в данном случае, лидер меньшинства Митч МакКоннел дал волю своим членам голосовать согласно голосу их собственной совести). Однако, законопроект наткнулся на сопротивление в палате, где так называемые прогрессивные демократы отказались отдать голоса за него, пока палата в первую очередь не примет проект закона «Строить лучше, чем было» с его триллионами долларов, выделяемых на программы социальной защиты, не связанные с физическими объектами инфраструктуры. Это послужило основой для изощренного действия театра кабуки, которое было сыграно в течение последних трех месяцев.

Инфраструктурный законопроект, получивший одобрение в сенате, мог быть принят в палате в августе. Однако, партийные дрязги поставили его под угрозу, так как большинство республиканцев не желали отдать победу прямо в руки администрации президента-демократа Байдена, а некоторые прогрессивные демократы хотели воспользоваться своими рычагами влияния, дабы удерживать законопроект в качестве залога до тех пор, пока умеренные не проголосуют за их проект. Вместо того, чтобы призвать к голосованию по инфраструктурному законопроекту в срочном порядке, спикер палаты Ненси Пелоси (возможно, с целью заручиться поддержкой со стороны представителей прогрессивного крыла ее демократических кокусов) увязала оба проекта вместе, несмотря даже на то, что закон о защите социальных гарантий еще следовало детализировать, обсудить или «поставить ему оценку», выраженную в цифрах, которые он извлечет из федерального бюджета. Позднее, в принудительном порядке она в письменной форме дала согласие на принятие инфраструктурного проекта и обещала возглавить голосование по нему вплоть до сентября 27, однако, ей не удалось осуществить обещанное (без каких-либо последствий).

Явившееся результатом представляло собой настоящую проверку «на слабо». Спикер потребовала, чтобы умеренные сначала приняли решение в отношении закона о социальной защите, однако, небольшое количество умеренных (достаточное, чтобы помешать демократам в достижении необходимого порогового большинства в количестве 218 голосов для прохождения законопроекта) отказались сделать это и потребовали в первую очередь провести голосование по инфраструктурному проекту. Действия умеренных создавали впечатление такого рода восстания против руководства палаты, который редко можно было наблюдать в последние годы. Но затем, 2-го ноября, демократы утратили губернаторскую должность в Вирджинии и чуть было не лишились таковой в традиционно демократическом штате Нью Джерси. Возникшая отсюда естественная необходимость администрации Байдена «одержать победу» обусловила доставку законопроекта в нижнюю палату всего три дня спустя, где он был одобрен всеми демократами за исключение шести прогрессивных членов и плюс 13-ть голосов умеренных республиканцев. Результатом стало принятие закона 228-ю голосами к 206, и этот результат был достигнут несмотря на сопротивление спикера вплоть до последнего момента.

Для законодателей, не желающих поддержать проект, несложно найти в нем положения, которые сами же опишут как вызывающие возражения и в данном случае, они так и поступят. Но у меня есть убеждения, что, в конечном итоге положения инфраструктурного законопроекта окажутся полезными для подавляющего большинства избирательных округов; тем самым, я подозреваю, что некоторые из 206 членов палаты представителей, голосовавших против проекта, вполне могут изменить свое мнение ценою потенциально возможных выгод для своих избирателей. Какое слово применить, чтобы описать всё это? Мой ответ – «политика» - слово, которое, кроме прочего, определяется оксфордским словарем как «дебаты или конфликт среди индивидуумов или между партиями, которые вынуждены удерживать или надеются получить рычаги власти».

Широко распространенное недовольство обеими ведущими партийными силами, если следовать логике, могло бы привести к рождению третьей партии, которая станет апеллировать к американцам, пребывающим между двух огней. Но когда голоса будут разделяться больше, чем на две партии, могут возникнуть серьезные препятствия на пути достижения чистой победы для любой из них. И вот именно здесь начинаются осложнения. При американской форме правления вызывает сомнения сама возможность избрания кандидатов от партии меньшинства, как и формирование коалиции. Что более важно, так это вероятность ситуации, когда при конкурировании за президентский пост двух самых популярных политических сил из, каждому из кандидатов будет сложно получить большинство в коллегии выборщиков. В данном случае, судьба избирательного процесса будет решаться палатой представителей, причем в ситуации, когда у каждого штата есть только один голос, независимо от численности населения. Таким образом, мы бы вернулись к проблеме, имеющей отношение к описываемой сенатом на странице восемь: 26 штатов с крошечной долей жителей от совокупного количества населения могут в конечном итоге назначить президента. Хотя мои примеры описывают гипотетические результаты экстремального характера, они вовсе не являются плодом надуманных тревог.

И наконец, под рубрикой о политике я коснусь обструкционизма (флибустьерства). Для тех, кому незнаком термин, обструкционизм – это процедурный инструмент, позволяющий меньшинству в сенате тормозить законодательную инициативу, и в таком случае для принятия закона требуется 60 голосов вместо простого большинства в 51 голос. Поскольку правящая партия обычно занимает менее, чем 60 мест, что соответствует сегодняшней действительности (места поделены 50/50), флибустьерство зачастую дает партии меньшинства право наложения вето на законопроект. И поскольку партиям приходится постоянно бороться за политическое влияние, сегодня все настолько политизировано, что партия меньшинства зачастую не преследует никакой иной цели, кроме расстановки препятствий на пути реализации повестки партии большинства.

Вследствие противодействия многим приоритетным задачам демократов со стороны республиканцев, существует усиливающееся напряжение внутри демократической партии при попытке использовать свое незначительное большинство в сенате с целью устранить обструкцию (вице-президент во главе сената, подразумевается вице-президент демократ, обладает возможностью переиграть ничейный результат в 50/50).

Устранят ли демократы препятствие? А следует ли это делать? И если им удастся, каково будет им самим, когда однажды республиканцы, находясь в большинстве, более не будут стеснены флибустьерством как инструментом? Не вдаваясь в дискуссии с головой, я лишь укажу на дилемму, замешанную здесь. Сторонники флибустьерства аргументируют, что этот инструмент предусматривает, чтобы правящая партия формировала законодательные инициативы, способные привлечь поддержку со стороны партии меньшинства и этим устанавливаются препятствия для принятия законов экстремальной направленности. Однако, оппоненты отмечают, что в наши дни, когда меньшинство зачастую посвящает свою деятельность ничему более, а только обструкционизму, сам факт существования флибустьерства лишь гарантирует бездействие. (Тем не менее, заметьте, что результаты с инфраструктурным законопроектом показывают, что согласованная деятельность двух партий в принципе невозможна, и большое количество законодательных инициатив меньшинства принимаются именно таким образом, при этом немного уделяется внимания предмету голосования). Возможность принятия закона при помощи большинства с перевесом в одно кресло, создает условия для тирании большинства. Что есть большим злом? Очевидно, что возможность выбора в пользу тирании – это один из вызовов, с которым сталкивается наша демократия. Легких ответов просто не существует. (И, если традиционалисты-демократы откажутся от попыток устранить флибустьерство, что сможет удержать республиканцев от того, чтобы избавиться от данного инструмента в следующий раз, когда уже они будут правящим большинством).

Неравенство целых поколений

В 2037 и 2026 соответственно, благотворительные программы по социальному обеспечению и медицинскому попечению, направленные на помощь престарелым американцам, с большой вероятностью утратят возможность продлевать сегодняшние пособия. И все же мы до сих пор не слышали ни одной дискуссии на тему урезания выплат, отложенного права на их получение, увеличения налогов и проверки материального положения, которым суждено быть неотъемлемой частью решения в ту или иную пользу. Фактически, за последние 18 месяцев Вашингтон одобрил расходы на более, чем 9 триллионов денег, направленных на смягчение последствий Covid-19 и на инфраструктурные проекты, но мы еще не слышали ни слова со стороны какой-либо из партий насчет четкого согласования по таким особо чувствительным программам. Можно предположить, что причина тому состоит в следующем: партия, осмелившаяся урезать выгоды от данных программ, по всей вероятности, подвергнется взысканию в ходе выборов.

72 миллиона граждан поколения «беби бум» (люди, родившиеся в промежутке между 1946 и 1964 годами) – это троекратное увеличение граждан «молчаливого поколения», предшествующего им, и это на 10% больше, чем 65 миллионов поколения «ксерс», последующего за «беби бум». Грандиозное количество избирательных голосов «бумеров» вкупе с финансовыми ресурсами предоставляли немыслимую силу политического влияния в течение последних 40 лет. Результатом стал широкомасштабный дефицит финансирования потребностей «бумеров» и провал попытки модифицировать программы по социальной помощи, нуждающиеся в регулировании, и всё это в ущерб будущих поколений.

Это живой пример несправедливости, передавшейся из поколения в поколение, которая вершит судьбы людей в последние десятилетия. В двух словах – тем способом, который не многие американцы могут осознать – правящий аппарат обеих партий занимался (и по-прежнему занимается) субсидированием в огромных количествах, облагая доходы меньшими суммами налоговых вычет, чем следовало бы, если сравнивать с объемом потраченных средств (таким образом навлекая дефицит бюджета). При этом партийные правящие круги раздувают государственный долг, главным образом покровительствуя «беби бумерам», которые в сегодняшней Америке являются чрезвычайно многочисленной категорией пенсионеров. Вот вам и история государственного долга США:

Год Миллиардов, $ % от ВВП

1955 274 64%
1975 533 31
1995 4,794 64
2015 18,151 100
2019 22,719 107
2021 28,400 125
Если быть кратким, то «беби бумеры» по-прежнему потребляют больше, чем это позволяет их честная доля пирога. Это словно завещание будущим поколениям – им надлежит быть обремененными солидной суммой долга, возникшей вследствие расходных статей, преимуществами которых им не суждено было соразмерно воспользоваться.

Социальное обеспечение, хотя и не является частью федерального бюджета, предоставляет хороший пример. Оно не организовывалось как финансируемое за счет государства, а как схема страхования, действующая на основе выплаты пенсий из текущих доходов, по условиям которой текущие сборы из денежных поступлений работающим используются для осуществления выплат пенсионерам. Налоговые доходы с отчислений на социальное страхование не добавляются в общий фонд, кроме как на временной основе, а льготные пособия выплачиваются из текущих налогов, которыми облагаются работающие, а никак не из доходов виде целевого капитала фонда. Но в наши дни у нас гораздо меньше людей, работающих для обеспечения условного пенсионера, а продолжительность жизни пенсионеров увеличилась. Тенденции такого рода ставят под угрозу всю систему. Необходимо провести модернизацию, но она не выполняется. Таким образом, спустя 16 лет с настоящего момента (если не раньше), налоги на социальное обеспечение придется поднимать, пособия (как минимум коэффициент их увеличения) придется урезать, и/или обеспечение социальной защиты вынужденно станет обязательством федерального уровня вместо того, чтобы оставаться страховой системой, работающей на основе самофинансирования, вносившей свою лепту в общий дефицит. Это всего один из многочисленных способов, с помощью которых будущие поколения будут нести наказание за перерасход средств, которым занимаются мои современники. Благотворительные фонды и университеты имеют собственный свод правил, управляющий расходами на пожертвования, основная цель которых состоит в установлении баланса интересов нынешнего поколения и тех, кто придет ему на смену. Это основополагающая ответственность попечителей в благотворительных институциях. Аналогичным образом, большинство родителей в наши дни предпочтут тратить свою жизнь на постоянное слежение за балансом на неблагоразумно приобретенных кредитных картах и перекладывание долгового бремени на своих наследников. Хотя можно долго вести дебаты о важности государственного долга, как и о том, какая его сумма определяется как «слишком высокая», сложно спорить с тем, что последние администрации в Вашингтоне устанавливают непропорциональный баланс интересов всех поколений. (И, между прочим, поколения наших дней вполне счастливы в своем нерациональном потреблении ресурсов планеты с целью подпитывать привычный стиль жизни. Это определенно оставит будущие поколения один на один с деградированной средой. Так выглядит еще один серьезный аспект неравенства через поколения).

В августе 2008, будучи на пути завершения моей записка Нечто, вызывающее беспокойство, я воспользовался выдержкой из книги 2004 года «Езда на пустом бензобаке» авторства Пита Петерсона (для тех, кто не входил в мир бизнеса в 20-м столетии, Пит занимал ведущие должности в правительстве и вместе со Стивом Шварцманов стал основателем Blackstone):


". . . .на фоне того, как наши проблемы пока еще не являются безнадежными, обе политические партии все больше и больше становятся неисправимыми. Им не приходится сталкиваться с нашими трудностями, они избегают проблем. Находясь в раковине политики отрицания, отвлеченности и потакания себе, вытащить их оттуда можно лишь в случае, если читатели, подобные вам, избавят эту страну от политтехнологов и пиарщиков как справа, так и слева…

Заручившись катехизисами, движимыми верой, которые по большей части не подлежат оценке или доказательству, и которые кажутся исключенными из важной политической морали любого рода, обе политические силы сформировали нечестивый союз – необъявленная война против будущего. Необъявленная война, именно так, и она будет против наших детей. Ни от одной из сторон мы ничего не слышим по поводу жертвования днем сегодняшним во имя лучшего завтра. В некотором смысле, нашим самым грозным вызовом могут быть обескураживающее безразличие наших лидеров к метастатическому разрастанию нашего бюджета. (Выделено автором)"


Хорошая новость состоит в том, что мы выкарабкались и наслаждаемся хорошим показателем благополучия несмотря на наличие таких проблем. Плохая же новость – это факт, что мало или почти ничего не сделано в этом отношении.

Роль Федерального резерва

Не стану тратить много времени на данный предмет, поскольку история известна всем. Однако, ей судилось стать частью записки, призванной обсудить важные перемены, которые уже начались.

Исторически сложилось так, что функция центральных банков заключается в контролировании уровня инфляции и обеспечении достаточно быстрого роста экономики для создания «полной занятости». Тем не менее, в последние годы Фед кажется взял на себя дополнительную задачу по удержанию фондовых бирж на восходящей траектории. Данная цель достигнута с помощью радикального снижения процентных ставок и инъекции огромных объемов ликвидности в экономику.

Ставка по фондам от Фед – это предсказатель судьбы краткосрочных процентных ставок в США- была снижена до нуля– впервые со времен, припавших на глобальный финансовый кризис 2008-09. И это сработало – последовавшее далее стало самым продолжительным восстановлением экономики США за всю историю. Однако, ставки не были подняты тогда, когда экономическое выздоровление было на пике, а когда они наконец были повышены в 2017-18, рынки закатили истерику, Фед пошел на попятную и наоборот, урезал ставки.

В настоящее время фондовые ставки от Фед снова нулевые, рынки находятся на гораздо большей высоте, чем они были за последнее десятилетие, а нам приходится наблюдать инфляцию, вызывающую опасения. Фед анонсировал, что собирается ослабить свои программы стимулирования по покупке бондов, и многие ожидают, что агентство начнет повышать процентные ставки в следующем году. Будет ли влияние на экономику крайне негативным? Взбунтуются ли рынки снова, и убедит ли рыночная коррекция Федеральный резерв отступить, вернувшись к режиму низких процентных ставок? Будет ли Фед сохранять растущую направленность стоимости активов на постоянной основе, что, как считают оптимисты, теперь основная работа Федерального Резерва?

Для меня лично, ожидания того, что Фед сможет удержать экономику и рынки на восходящем тренде беспрерывно – это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И не устану верить, что экономика продолжит работать продуктивно и эффективно в долгосрочной перспективе, если это свободная рыночная экономика, успешно выполняющая задачу по направлению ресурсов на оптимальные нужды. Как писал в 2008 Ричард Массон, с которым мы вместе основали Oaktree, «Созидательное разрушение и функционирование рыночной экономики гарантируют перемены в пользу наилучшего решения с течением времени». Мы могли бы воспользоваться свободным рынком денег.

Ларри Гудман, президент Центра обеспечения финансовой стабильности, не так давно написал следующее:


"С тех самых пор [2010], скупка Федеральным Резервом казначейского долга профинансировала от 60-80% совокупной государственной потребности в займах. Другими словами, действия Фед вытеснили необходимость в прозрачности цен для приватного сектора на более, чем 10-ти летний период, столкнув доходность до минимумов, а цены до рекордных максимумов…

В финансовом 2021 году Фед выкупил казначейскую задолженность в размере 1 триллион долларов, а казначейство выкачало 1,6 триллиона из своего сберегательного счета в Федеральном резерве. Такими действиями был покрыт практически весь бюджетный дефицит в сумме, эквивалентной… без малого всему объему государственного займа, связанного с пандемией. На основании месячных показателей, прошлым летом действительно имели место излишки финансирования. Не удивительно, что 10-ти летняя доходность казначейства в августе достигла самого низкого уровня в 1,17%, несмотря на высокие темпы инфляции. (журнал The Wall Street Journal, ноябрь 18, 2021)"



И теперь загадка для вас: США по-прежнему в состоянии эмитировать заемные средства по низким процентным ставкам, и это есть звучное подтверждение их кредитоспособности, признаваемое покупателями. А кто же является основным покупателем, обеспечивающим данную платежеспособность? Правильно, США.

Между прочим, несколько прогрессивных демократов объявили о своей оппозиционности в отношении повторного назначения Джерома Паувелла в качестве главы Федерального резерва, поскольку полагают, что он не в достаточной мере активен в вопросе урегулирования климатических изменений. Поэтому, у нас есть Фед, которому надлежит контролировать инфляцию, ускорять темпы роста экономики и занятости населения, поддерживать рынки и бороться с изменением климата. Как много ролей может взять на себя единственная институция и сохранять при этом согласованность всех усилий?

Достижения в Китае

В течение 43 лет, прошедших с момента окончания маоистской эпохи в 1978, Китай превратился в наиболее быстро растущую основную экономику мира. И Китай продолжил свой рост в 2020, когда другим крупным экономикам это не удалось. Продолжится ли этот превосходящий рост? Суждено ли Китаю стать крупнейшей мировой экономикой? Ответы на данные вопросы будут важны чрезвычайно.

Мое ключевое наблюдение заключается в том, что Китаю пришлось маневрировать среди большого количества трансформационных процессов:

- переход от сельской местности в город,
- от сельскохозяйственного сектора к производству товаров и услуг,
- от массовой бедности к существенному увеличению прослойки среднего класса,
- от экономической зависимости от экспорта к внутреннему потреблению,
- от роста, основанного на капитальных инвестициях к более органичному росту,
- от государства, переживающего собственное становление к статусу мировой державы.

Поскольку такие процессы движутся с прицелом на целые годы вперед, Китаю придется балансировать между централизованным управлением и свободным предпринимательством (и китайцы осознали необходимость таких действий). В то же время, государство вынужденно уважать верховенство права, но по-прежнему задействует стратегии политического характера, желательные для самого государства. Я, кроме прочего, верю, что Китаю понадобится избавление от надежды на спасительные меры от Пекина, покончить с банкротством и вытекающими из него потерями, а также, смею заметить, от экономической цикличности.

Вопрос, который я нахожу наиболее интересным, звучит так: как Китаю удается одновременно осуществлять централизованное управление экономикой и частное предпринимательство, на фоне того, как в одно и то же время реализуется идея по достижению производительности экономики и отстаиваются догмы социалистической идеологии. Ответ на данный вопрос ставил меня в тупик на протяжении 15 лет, с тех пор, как я оказался в нашей компании. Китайские граждане отдают величайшую дань уважения Коммунистической партии, а партия и ее лидеры обладают существенным количеством рычагов влияния, им не грозят никакие препоны, появляющиеся вместе со столь громоздкой сущностью под названием демократия. Однако, частный сектор кипит от предпринимательской деятельности и, кажется, неплохо себя чувствует.

В рамках последнего года президент Си расправился с влиянием видных финансовых дельцов, экономическим неравенством и теми отраслями, которые рассматривались как неблагоприятные для сообщества, подобные коммерческим учебным заведениям. Между тем, я полагаю, что каждый, занимающий правящий пост, принял к сведению, что экономическое чудо пришло вслед за устранением маоизма, а также заменой квотирования и равноправного разделения на стремление к получению прибыли. Предсказываю, что «система дуализма» в Китае продолжит хорошо функционировать, а частное предпринимательство останется в почете до тех пор, пока к управлению применяется подход, согласующийся с «Мыслью Си Цзиньпина».

Переходные процессы, перечисленные выше, уже реализуются. Энергично взяться за каждый из них, причем одновременно, следует рассматривать как задачу повышенной сложности. Не забываем, что Китай обладает обширными ресурсами, а на фоне этого существует строгое централизованное управление. Никто не может достоверно утверждать, справится ли Китай с задачей или нет – лучшее, чем приходится довольствоваться в отношении вопроса – это интуитивное чутье. Моя интуиция подсказывает, что экономика Китая продолжит свой рост, и темпы такого роста опередят весь остальной мир, а это уже серьезная заявка на звание крупнейшей экономики. Полагаю, со временем мы увидим, как происходят все вышеупомянутые трансформационные процессы. Вот только сам путь отнюдь не будет гладким и свободным от преград.

В течение последних пяти лет я являлся членом Шанхайского совета по бухгалтерско-консультативной деятельности. Это позволило мне увидеть, до какой степени Китай ориентирован на привлечение иностранного капитала и становлению Шанхая как мирового финансового центра. Я также верю, что в Китае понимают, что осуществление задуманного потребует приверженности к идее верховенства закона и добропорядочного поведения для страны, заявившей о себе как о члене глобального сообщества. К счастью, все указывает на то, что наихудшим опасениям относительно тактики поведения не суждено сбыться.

Т-Мир

Насколько мне известно, 2020 стал первым годом, когда слово «триллион» вошло в наш обиход. Еверету Дёрксену присваивается авторство (возможно, и надуманно) такой формулировки: «Миллиардом больше, миллиардом меньше, и достаточно скоро вы будете говорить терминологией реальных денег». В настоящее время статус миллиарда сократился до мелочи, а почетным званием «подлинные деньги» вправе обладать триллион.

Сомневаюсь, что большинство людей в состоянии объяснить, что такое триллион (в смысле того, что наверняка у них нет представления, что это тысяча миллиардов или миллион миллионов). Масштаб триллиона совершенно непостижим. 30-40 лет назад я обмер, узнав, что миллион долларов – это секунда в сравнении с 28-ю часами, а миллиард долларов – это секунда в сравнении с 38-ю месяцами. А теперь, давайте подумаем о триллионе: секунда в сопоставлении с более, чем 3000-летием. Как я говорил, просто непостижимо.

Избранные должностные лица разбрасываются терминологией, выраженной в триллионах (и тратят триллионы), не имея механизма, позволяющего в достаточной степени постичь возможные последствия. Что дальше? На днях я смотрел превосходный мультфильм, заключавшийся в графическом изображении купола Капитолия и тексте под рисунком, звучавшем как «Что идет после триллиона?». Если будем жить достаточно долго, уверен, мы всё узнаем.

Вооружившись реализацией всех этих важных трансформаций, несложно прийти к мнению, что мир в наши дни непривычно осложнен и испытать тоску за тем, как всё было в старые добрые времена. С другой стороны, во времена, подобные нашим, я мысленно возвращаюсь к некоему высказыванию, однажды прозвучавшего из уст Дона Мередита, бывшего защитника «Даллас Ковбойз», когда он предоставил комментарий по поводу передачи «Футбол в ночь на понедельник»: «Они сделали всё нехарактерным для себя образом. Но опять-таки, еще не с чем сравнивать». Нынешнее время обычно представляется как трудное, и мы с любовью вспоминаем безмятежность наших ранних лет. Однако, есть подозрение, что прошлое вовсе не было настолько уж комфортным, насколько оно приходит таковым в воспоминаниях, в нем было больше проблем, чем мы раз за разом воскрешаем в своей памяти.

Ведущий консультант по экономике Нейл Ирвин очень хорошо охарактеризовал нашу ситуацию в газете «The New York Times» от 16 апреля 2020 года (я позаимствовал эту цитату для включения в свою записку в мае 2020 под названием Неопределенность):


"Мировая экономика – это запутанная до бесконечности паутина взаимосвязей. Каждый из нас обладает серией непосредственных взаимоотношений экономического характера, доступных нашему взору: магазины, где мы делаем покупки, работодатель, выплачивающий нам зарплату, банк, предоставляющий нам ипотеку. Но как только вы выходите из вашей плоскости на два или три уровня, становится реально невозможно получить понимание о том, как работают эти связи…

В течение грядущих лет мы узнаем, что произойдет, если разорвется паутина [под воздействием пандемии и вызванным ею лок-дауном], когда разрушатся миллионы звеньев цепи, все и сразу. Всем этим открывается возможность существования мировой экономики, совершенно отличающейся от модели, преобладающей в ходе последних десятилетий."


Все, что мне требуется добавить ко всему – так это мое привычное замечание по поводу будущего: Поживем - увидим.

23 ноября 2021 г.

Зарегистрируйтесь на сайте и получите бесплатный доступ к полезным статьям, переводам и другим эксклюзивным материалам